Библиотека ДОННАСА представляет литературный календарь: К 85-летию со дня рождения русского писателя Сергея Донатовича Довлатова
Довлатов: знакомый и незнакомый
Истинное мужество состоит в том,
чтобы любить жизнь, зная о ней всю правду.
Сергей Довлатов
3 сентября — 85 лет со дня рождения Сергея Донатовича Довлатова, талантливого писателя и публициста, яркого представителя русской литературной эмиграции. Он прожил всего 48 лет, но успел поработать журналистом, экскурсоводом в Пушкинских Горах и даже надзирателем в исправительно-трудовых лагерях. В СССР произведения Довлатова официально не издавались почти 20 лет, и первую свою книгу писатель увидел только в эмиграции. В 1978-м он уехал в США вместе с семьёй, захватив с собой лишь один потрёпанный чемодан, который позже стал героем одноимённого сборника рассказов. В Нью-Йорке он основал и возглавил русскоязычную газету «Новый американец», писал по три колонки в неделю, чтобы спасти издание от банкротства.
Довлатов появился на свет в Уфе, куда его родителей Доната Мечика и Нору Довлатян эвакуировали из Ленинграда во время войны. В 1944 году семья вернулась в Ленинград, где родители мальчика развелись. Отец Довлатова Донат Мечик имел еврейские корни, а мать писателя — Нора Степановна была армянкой. Писатель взял себе фамилию матери, которая изначально была Довлатян, но в итоге стала Довлатова. При этом сам Довлатов считал себя русским, хотя и эмигрировал из СССР по израильской визе в 1978 году в Америку.
После окончания школы в 1959 году Довлатов поступил на филологический факультет Ленинградского университета (финский язык). Легкомысленное отношение к учёбе привело его к отчислению из университета за неуспеваемость. До 1965 года Сергей служил во внутренних войсках, охраняя заключённых исправительно-трудовой колонии в Коми АССР. Служба вдали от богемной ленинградской жизни и общение со специфическим контингентом, состоявшим из заключённых и надзирателей, сильно повлияла на молодого человека. Армейские воспоминания подробно изложены в повести «Зона», главный мотив которой сводится к простой мысли: никакой принципиальной разницы между охранниками и заключенными нет. Видимо, именно в то время Довлатов перестал делить людей на хороших и плохих, окончательно осознав, что в любом человеке много чего намешано независимо от должностей, профессии и национальности. Этот максимально не-черно-белый взгляд на человеческий мир он перенес и в свою литературу.
После демобилизации Довлатов поступил на факультет журналистики, работал журналистом в заводской многотиражке, писал рассказы. В 1972-1976 гг. жил в Таллинне, работал корреспондентом таллинской газеты «Советская Эстония», экскурсоводом в Пушкинском заповеднике под Псковом (Михайловское). В 1976 г. вернулся в Ленинград, работал в журнале «Костер». Писал прозу, но из многочисленных попыток печататься в советских журналах ничего не вышло.
По указанию КГБ уничтожили набранную первую книгу «Пять углов». С конца 60-х Довлатов публикуется в самиздате, а в 1976 году некоторые его рассказы были опубликованы на Западе.
«Меня не печатали. Я не мог зарабатывать литературным трудом. Я стал психом, стал очень пьющим. Меня окружали такие же спившиеся непризнанные гении. Но куда бы я ни приносил свои рассказы, я всю свою жизнь слышал только комплименты. Никогда никто не выразил сомнения в моем праве заниматься литературным трудом.», — вспоминал Довлатов.
В 1978 году из-за преследования властей Довлатов эмигрировал в Вену, а затем переселился в Нью-Йорк. За двенадцать лет жизни в эмиграции Довлатов издал двенадцать книг, которые выходили в США и Европе. Однако гонорары за них были крайне малы – на жизнь писатель зарабатывал журналистикой, лекциями, в качестве радиоведущего. Писатель работал на радиостанции «Свобода», был главным редактором газеты «Новый американец».
Довлатов печатался в престижном журнале The New Yorker, став вторым после Владимира Набокова русским писателем, печатавшимся в этом издании. После этой публикации Довлатову написал Курт Воннегут: «Я тоже люблю вас, но Вы разбили мое сердце. Я родился в этой стране, бесстрашно служил ей во время войны, но так и не сумел продать ни одного своего рассказа в журнал The New Yorker. А теперь приезжаете Вы, и — бах! — Ваш рассказ сразу же печатают. Что-то странное творится, доложу я вам… Я многого жду от вас и от вашей работы. У вас есть талант, который вы готовы отдать этой безумной стране. Мы счастливы, что Вы здесь».
«За 4000 километров от своей аудитории»
Довлатов не раз говорил, что очень скучает по Родине, называл себя этническим писателем, живущим за 4000 километров от своей аудитории. Отмечал, что никому не желает узнать, как это жить в чужой стране, даже такой сытой как Америка. Он страдал от депрессии и писал, что всю жизнь чего-то ждал, а когда получил, то ждать стало нечего. «Я гораздо более русский человек, чем казалось», — писал он.
«В Америке я так и не стал богатым или преуспевающим человеком. Мои дети неохотно говорят по-русски. Я неохотно говорю по-английски… Я понял, что никогда не буду писать об Америке, никогда не перейду на английский язык.».
Творческие неудачи в СССР, отсутствие постоянной работы, запутанная личная жизнь угнетали Довлатова, и он довольно рано начал злоупотреблять алкоголем. В эмиграции Сергей Донатович не смог избавиться от пагубной привычки. Запои ослабили его здоровье. Довлатов умер от сердечной недостаточности, когда его везли на скорой в больницу. Скорая объехала пять больниц, куда Довлатова не приняли из-за отсутствия страхового полиса. Смерть прозаика была внезапной, он умер, не дожив даже до своего 49-го дня рождения.
Иосиф Бродский писал о Довлатове: «Когда человек умирает так рано, возникают предложения о допущенной им или окружающими ошибке. Это – естественная попытка защититься от горя, от чудовищной боли, вызванной утратой.… Не думаю, что Сережина жизнь могла быть прожита иначе; думаю только, что конец ее мог быть иным, менее ужасным. Столь кошмарного конца – в удушливый летний день в машине “скорой помощи” в Бруклине, с хлынувшей горлом кровью и двумя пуэрториканкскими придурками в качестве санитаров…».
Повести и рассказы Довлатова переведены на множество языков, экранизированы, изучаются в школе и вузах. «Заповедник», «Зона», «Иностранка», «Наши», «Чемодан» – эти и другие удивительно смешные и печальные довлатовские произведения давно стали классикой. Комическое и трагическое, ирония и юмор, смешное и абсурдное тесно переплетены в его рассказах, в его книгах нет праведников, потому что нет в них и злодеев. Писатель знает — рай и ад внутри нас самих. Недаром литературный язык Довлатова точен, как выстрел снайперской винтовки и остр, как стальной клинок.
Российские читатели смогли познакомиться с творчеством Довлатова только с началом Перестройки, а настоящая его слава оказалась посмертной. Первый сборник рассказов Довлатова выпустили в России спустя полгода после его смерти.
Четыре произведения Сергея Довлатова включены Министерством культуры России в топ-100 книг, рекомендованных для самостоятельного чтения: «Заповедник», «Рассказы», «Зона» и «Чемодан». Даже у Булгакова и Толстого меньше произведений в этом списке.
В сентябре 2014 года город Нью-Йорк получил первую в своей истории улицу с именем русского писателя. Улица была названа именем Сергея Довлатова Это событие не оставило равнодушными всех тех, кто любит русскую литературу.
Парадоксы и афоризмы Сергея Довлатова
Всю свою короткую жизнь он балансировал между трагическим и смешным, превращая собственные неудачи и наблюдения в те самые афоризмы, которые вы сейчас видите перед собой. Эти фразы отражают характерный для Довлатова стиль — сочетание тонкой иронии, философских размышлений и жизненной правды.
Порядочный человек — это тот, кто делает гадости без удовольствия.
Благородство — это готовность действовать наперекор собственным интересам.
Мы жаждем совершенства, а вокруг торжествует пошлость.
Есть люди, которым оригинальное творчество почему-то не дается. Зато по чужой канве они вышивают с блеском.
Какое это счастье – говорить, что думаешь! Какая это мука – думать, что говоришь!
Рассказчик говорит о том, как живут люди. Прозаик — о том, как должны жить люди. Писатель — о том, ради чего живут люди.
Уезжать всегда гораздо легче, чем оставаться…
На чужом языке мы теряем восемьдесят процентов своей личности. Мы утрачиваем способность шутить, иронизировать. Одно это приводит меня в ужас.
Ты добиваешься справедливости? Успокойся, этот фрукт здесь не растёт.
Семья — не ячейка государства. Семья — это государство и есть. Борьба за власть, экономические, творческие и культурные проблемы. Эксплуатация, мечты о свободе, революционные настроения… Всё это и есть семья.
Бывает, ты разговариваешь с женщиной, приводишь ей красноречивые доводы и убедительные аргументы. А ей не до аргументов. Ей противен сам звук твоего голоса.
Нет, как известно, равенства в браке. Преимущество всегда на стороне того, кто меньше любит. Если это можно считать преимуществом.
Утаить любовь ещё труднее, чем симулировать её.
Поневоле задумаешься, выбирая между дураком и негодяем. Задумаешься и всё-таки предпочтёшь негодяя. Но самое ужасное, когда он ещё и дурак в придачу…
Есть мнение, что брак на грани развода самый долговечный.
Деньги – это свобода, пространство, капризы… Имея деньги, так легко переносить нищету…
Любая подпись хочет, чтобы её считали автографом.
Мы без конца ругаем товарища Сталина, и, разумеется, за дело. И всё же я хочу спросить — кто написал четыре миллиона доносов?
Под лучами свободы одинаково быстро расцветают и гладиолусы, и марихуана…
Большинство людей считает неразрешимыми те проблемы, решение которых мало их устраивает. И они без конца задают вопросы, хотя правдивые ответы им совершенно не требуются…»
Всех людей можно разделить на две категории. На тех, кто спрашивает. И на тех, кто отвечает. На тех, кто задает вопросы. И на тех, кто с раздражением хмурится в ответ.
Всю жизнь я дул в подзорную трубу и удивлялся, что нету музыки. А потом внимательно глядел в тромбон и удивлялся, что ни хрена не видно.
Ад– это мы сами. Просто этого не замечаем.
Хорошо идти, когда зовут. Ужасно — когда не зовут. Однако лучше всего, когда зовут, а ты не идешь…
Я давно уже не разделяю людей на положительных и отрицательных. А литературных героев — тем более. Кроме того, я не уверен, что в жизни за преступлением неизбежно следует раскаяние, а за подвигом — блаженство. Мы есть то, чем себя ощущаем.
Легко не красть. Тем более — не убивать… Куда труднее — не судить… Подумаешь — не суди! А между тем «не суди» — это целая философия.
Что может быть важнее справедливости? Важнее справедливости? Хотя бы — милость к падшим.
Единственная честная дорога — это путь ошибок, разочарований и надежд. Жизнь есть выявление собственным опытом границ добра и зла… Других путей не существует.
Хамство есть не что иное, как грубость, наглость, нахальство, вместе взятые, но при этом — умноженные на безнаказанность…Именно безнаказанностью своей хамство и убивает вас наповал, вам нечего ему противопоставить, кроме собственного унижения, потому что хамство — это всегда «сверху вниз», это всегда «от сильного — слабому», потому что хамство — это беспомощность одного и безнаказанность другого, потому что хамство — это неравенство.
Одним из серьёзных ощущений, связанных с нашим временем, стало ощущение надвигающегося абсурда, когда безумие становится более или менее нормальным явлением.
Ведь кошмар и безнадежность — еще не самое плохое. Самое ужасное — хаос…
Иосиф Бродский любит повторять: «Жизнь коротка и печальна. Ты заметил, чем она вообще кончается?»
Материал подготовила Библиотекарь 1 категории И. В. Туковская